Biblio Polis - Vol. 25 (2008) Nr. 1 (Serie nouă)  
ARHIVA  
ANUL LECTURII / ГОД ЧТЕНИЯ / YEAR OF LECTURE
Ольга МЕДВЕДЬ / Olga MEDVEDI, зав. отделом искусств библиотеки им. М.В. Ломоносова
Люди и книги: 20 лет спустя

Сорокалетний опыт работы и живой отклик сердца на проблему жажды чтения, или вернее, её отсутствия побудил поразмышлять и вспомнить о самом читающем народе в мире, к коему относимся и все мы.

Возможно, это и на самом деле было так, хотя при этом индекс запрещенных книг включал в себя тысячи наименований — сюда мог попасть любой автор, историк или философ, если он не был марксистом или верил в Бога; поэт, если он написал что-то неподходящее или после 1917 года оказался в эмиграции. Мог в этом списке оказаться любой писатель, не только Солженицын (что было логично, ибо он был жестким критиком режима), но и коммунист Луи Арагон, посмевший критически отозваться о вводе советских войск в Чехословакию, оставаясь при этом и марксистом, и коммунистом, и атеистом. Читать, казалось, просто-напросто было нечего и, тем не менее, люди все время читали.

Хорошие книги были дефицитом. Однако их доставали, покупали с рук, переписывали на машинке. В основном это была поэзия: Гумилев, Мандельштам, Цветаева, Волошин и др. Теперь это звучит смешно, но ведь многие из нас впервые увидели тексты этих и подобных им авторов, напечатанными в книге только «недавно» - 20-25 лет назад. Помню, как в апреле 1986 г., к 100-летию со дня рождения Н. Гумилева, журнал «Огонёк» опубликовал несколько стихотворений поэта. Это была настоящая сенсация! Журнал, который издавался многотысячными тиражами, расхватали мгновенно.

Кто-то читал и переписывал на машинке дамские романы Локка, Оливию Уэтсли, детективы Агаты Кристи. Это была своего рода индустрия. Четыре экземпляра под копирку — ни ксероксов, ни компьютеров, ни принтеров не было. Мы об этом уже забыли. Каждый менялся с друзьями. Затем эти книги переплетались и получали жизнь. Так жила немногая часть самой читающей в мире нации. Кто был посмелее, тот переписывал «Доктора Живаго» и другие запрещённые книги. Их выдавали на одну ночь. Так мы жили, не относя себя к числу диссидентов, не выступая против правящей власти и даже не ругая её и, более того, считая свою жизнь вполне нормальной. Переписывать на машинке стихи Пастернака для себя было можно, но вот распространять — нет, ты тут же становился «матерым врагом советской власти» И это уже было наказуемо. В сущности, если вдуматься, нельзя было влиять на умы и сердца окружающих — на все остальное смотрели сквозь пальцы.

Но были, однако, писатели, которых совсем не читали, ибо их текстов просто не было ни в России, ни в Молдове. Это, прежде всего философы и среди них религиозные. Знали некоторые имена, это тех, кто был издан до революции 1917 г. Поэтому мистика Владимира Соловьева знали многие, кто интересовался философией, а вот о. Сергия Булгакова могли прочитать единицы. «Книжные жуки» с изданиями, привезенными из-за границы, не связывались. За это сажали. С философской литературой с 1920 по 1985 -1990 гг. читатель был незнаком. А это почти полностью Н.А. Бердяев, С. Булгаков, С. Франк, Л. Шестов, Г. Федотов, Г. Флоровский, П. Флоренский и др. В сущности, мы застряли где-то в начале 20-х годов и жили только воспоминаниями тех, кто выжил и ещё что-то помнил.

Но вот времена изменились. Прошло 20 лет. Целых двадцать или только двадцать. За эти годы переведено на многие языки и напечатано все, и теперь невозможно представить в какой ситуации мы жили совсем недавно.

1986-1988 гг. Выходили журналы и книги: Н. Гумилев, Ходасевич, Г. Иванов, И. Одоевцева и др., вслед за поэтами философы. В читателях проблемы не было. Мы, действительно, были не только читающим народом, но еще и бурно обсуждающим прочитанное. Казалось, людям дана возможность прочитать все, что было сокровенно, что было под цензурой, и они с восторгом этим пользовались. В библиотеках были очереди.

И вдруг совершенно неожиданно ситуация изменилась самым резким образом. Стало казаться, что человек потерял интерес к книге чуть ли не полностью. Книжные магазины полны книг. Я пытаюсь себе представить, что было бы, если бы я увидела все эти книги, продающимися в годы моей юности... Все античные авторы, поэты средневековья, русские, иностранные, серия «Литературные памятники», которые купить в 70-е — 80-е годы было невозможно, а если удавалось — радость была детской. Тацит, Мадам де Сталь, «Рукопись... Потоцкого», «Опыты» Монтеня, полный Данте, Веневитинов и Фет, Бодлер и Цветаева. Могли ли мы мечтать?

А теперь? Все лежит, все доступно и при этом мало кому нужно. Что случилось, почему потерян интерес к чтению, к книгам? Что сегодня читают учителя и библиотекари? Теперь, когда за плечами целых два десятилетия, прожитых в условиях свободы слова, стало ясно, что под запретом были не только поэты и философы, мыслители и богословы, под запретом были и невинные романы о том, кто как ест, во что одевается и кого любит. Иными словами - литература о частной жизни.

Под запретом была не иная идеология, а то, что ни с какой идеологией не связана простая жизнь. Мы жили в условиях среднего арифметического между казармой и теплицей. С одной стороны все запрещено, с другой — никто ни за что ответственности не несет. Отразилось это и на круге чтения. Основная масса людей читала все эти годы то, что было под самым страшным запретом. Не Гумилева и не Бердяева с Булгаковым, а всего лишь романы о «красивой» жизни и эту жизнь стремились воплощать в меру вместимости каждого. Читать серьезную литературу стало некогда. Она требовала времени и труда мысли. Но радует и другое. Сегодня философов и поэтов читают раз в десять или двадцать больше, чем в годы моей юности. Слава Богу, что они изданы и есть в магазинах и библиотеках, что они спрашиваются и читаются...

Иллюзия того, что они не нужны, создается потому, что те тиражи на пишущих машинках и те, что привозились из-за границы, составляли десятки экземпляров, тогда как теперь все-таки тысячи.

Культура не погибла благодаря просвещенным и читающим людям. А дамские романы и детективы вне зависимости от того, хорошо это или плохо, спрашиваются и раскупаются во всех странах. Теперь к ним прибавилась и Молдова. Радует и то, что есть книги, есть библиотеки, есть люди читающие.

И, наверняка, ещё двадцать лет спустя кто-то расскажет о сегодняшнем дне, как о начале возрождения, т.е. oживления интереса к литературе серьёзной, ведущей к познанию Истины, делающей человека свободным жить в красоте и правде. Главное в это верить и воплощать.